Прокофьев. «Скифская сюита»
Выпуск 60
В соответствии с требованиями РАО нельзя ставить на паузу и перематывать записи программ.
В июне 1914 года Сергей Прокофьев познакомился со своим тезкой, импресарио Сергеем Дягилевым. Недавно пережив грандиозный скандал на премьере «Весны священной», Дягилев хотел продолжения и заказал Прокофьеву балет на языческую тематику. К написанию либретто подключился еще один Сергей — поэт-символист Сергей Городецкий. По сюжету, злой Чужбог похищает у славян прекрасную идолицу Алу. Супергерой Лоллий — персонаж из скифской мифологии — отправляется спасать ее. В итоге бог Велес уничтожает Чужбога солнечными лучами. Ассоциации со знаменитыми световыми мечами из «Звездных войн», как и с будущей голливудской киномузыкой, здесь вполне уместны. Недаром Джон Милиус, режиссёр блокбастера «Конан-варвар» с Арнольдом Шварценеггером попросил своего композитора написать саундтрек в духе прокофьевского балета.
Дягилев, услышав «Алу и Лоллия», отказал Прокофьеву, сочтя музыку недостаточно русской. Сергей Сергеевич вспоминал: «Я обыкновенно не легко уступаю мои позиции, однако Дягилев был так убедителен, что я сразу согласился». Этим отказом Дягилев невольно вывел Прокофьева на его фирменный метод переработки музыкального материала: неудавшийся балет был перекомпонован в крайне удачную оркестровую сюиту в четырех частях. Прокофьев назвал её «Скифской сюитой».
Первая часть — «Поклонение Велесу и Але» — начинается почти что с кульминации. Этот приём, нехарактерный для классической музыки, станет излюбленным в мире кинематографа: мы сразу попадаем в гущу событий, не теряя времени на вступление и разгон.
Во второй части — «Чужбог и пляска нечисти» — Прокофьев обрисовал лагерь антагонистов. Впрочем, отличить зло от добра в такой музыке непросто: Прокофьев с равным азартом живописует и ваших, и наших, не навязывая никаких моральных оценок.
После таинственного ночного пейзажа, воссозданного в третьей части, начинается финал — «Поход Лоллия и шествие Солнца». В последние минуты сюиты Прокофьев пишет картину ослепительного солнечного восхода. Блеск и мощь этой музыки таковы, что невольно можно уверовать в синестезию: наши уши будто слепит звуком, и впору пожалеть о том, что уши, в отличие от глаз, нельзя прищурить.
Скандал, которого жаждал Дягилев, все-таки случился — но уже без него. На премьере «Скифской сюиты» в Мариинском театре в воздухе висело такое напряжение, что не выдержала даже одна из литавр: на ней лопнула кожа. А у мэтра петербургской композиторской школы Александра Глазунова лопнуло терпение. Прокофьев писал, что он «вышел из себя и из зала, не в силах вынести восход солнца». Автора такая реакция только радовала, потому что под солнцем он подразумевал себя самого. И, конечно, ему понравился написанный однажды экспромтом сонет Константина Бальмонта, который завершается знаменитой строкой: «И в бубен солнца бьет непобедимый скиф».
